Неточные совпадения
Вдруг раздались из залы звуки гросфатера, и стали
вставать из-за стола. Дружба наша с молодым человеком тотчас же и кончилась: он ушел к большим, а я, не смея следовать за ним, подошел, с любопытством, прислушиваться к тому, что говорила Валахина с
дочерью.
Людоед всю ночь пил вино. И, когда он много выпил, ему захотелось опять есть. Он
встал и пошел в ту горницу, где спали мальчик с пальчик с братьями и 7 девочек. Он подошел к мальчикам, ощупал на них золотые шапочки и говорит: «Вот спьяну чуть своих
дочерей не порезал». Оставил мальчиков и пошел к
дочерям, ощупал на них мягкие шапочки и всех перерезал и заснул.
— И вдруг — вообрази! — ночью является ко мне мамаша, всех презирающая, вошла так, знаешь, торжественно, устрашающе несчастно и как воскресшая
дочь Иаира. «Сейчас, — говорит, — сын сказал, что намерен жениться на вас, так вот я умоляю: откажите ему, потому что он в будущем великий ученый, жениться ему не надо, и я готова на колени
встать пред вами». И ведь хотела
встать… она, которая меня… как горничную… Ах, господи!..
Все лежали, некоторые захрапели, только старушка, всегда долго молившаяся, всё еще клала поклоны перед иконой, а
дочь дьячка, как только надзирательница ушла,
встала и опять начала ходить взад и вперед по камере.
После этого защитника опять
встал товарищ прокурора и, защитив свое положение о наследственности против первого защитника тем, что если Бочкова и
дочь неизвестных родителей, то истинность учения наследственности этим нисколько не инвалидируется, так как закон наследственности настолько установлен наукой, что мы не только можем выводить преступление из наследственности, но и наследственность из преступления.
— Ну, полно! — сказал Нехлюдов, сделал серьезное лицо,
встал из-за стола и, утирая рот и удивляясь, зачем он понадобился дьяконовой
дочери, пошел в хозяйскую хату.
«Он засмеялся и пошел, куда захотелось ему, — к одной красивой девушке, которая пристально смотрела на него; пошел к ней и, подойдя, обнял ее. А она была
дочь одного из старшин, осудивших его. И, хотя он был красив, она оттолкнула его, потому что боялась отца. Она оттолкнула его да и пошла прочь, а он ударил ее и, когда она упала,
встал ногой на ее грудь, так, что из ее уст кровь брызнула к небу, девушка, вздохнув, извилась змеей и умерла.
Называла по именам дома богатых раскольников, где от того либо другого рода воспитания вышли
дочери такие, что не приведи Господи: одни Бога забыли, стали пристрастны к нововводным обычаям, грубы и непочтительны к родителям, покинули стыд и совесть, ударились в такие дела, что нелеть и глаголати… другие, что у мастериц обучались, все, сколько ни знала их Макрина, одна другой глупее вышли, все как есть дуры дурами — ни
встать, ни сесть не умеют, а чтоб с хорошими людьми беседу вести, про то и думать нечего.
В невыразимом волнении она
встает с постели, направляется к двери соседней комнаты, где спит ее
дочь, и прикладывает ухо к замку. Но за дверью никакого движенья не слышно. Наконец матушка приходит в себя и начинает креститься.
Она
встала и, закрыв лицо передником, горько заплакала. Аксинья Захаровна бросила перемывать чашки и сказала, подойдя к
дочери...
Допели канон. Дрогнул голос Марьюшки, как завела она запев прощальной песни: «Приидите, последнее дадим целование…» Первым прощаться подошел Патап Максимыч. Истово сотворил он три поклона перед иконами, тихо подошел ко гробу, трижды перекрестил покойницу, припал устами к холодному челу ее, отступил и поклонился
дочери в землю… Но как
встал да взглянул на мертвое лицо ее, затрясся весь и в порыве отчаянья вскрикнул...
— Ну, так и быть… Прощать так прощать, миловать так миловать!..
Вставайте!.. Бог вас простит, — стегнув в последний раз зятя с
дочерью, сказал Патап Максимыч и бросил в сторону плетку.
Ужин в молчании прошел. По старому завету за трапезой говорить не водится… Грех… И когда
встали из-за стола и Богу кресты положили, когда Фекла с
дочерьми со стола принялись сбирать, обратился Трифон Лохматый к сыну с расспросами.
Фарлаф… ужели?»
В лице печальном изменясь,
Встает со стула старый князь,
Спешит тяжелыми шагами
К несчастной
дочери своей,
Подходит; отчими руками
Он хочет прикоснуться к ней...
В комнате водворилось неловкое, тягостное молчание. Жена капитана смотрела на него испуганным взглядом.
Дочери сидели, потупясь и ожидая грозы. Капитан тоже
встал, хлопнул дверью, и через минуту со двора донесся его звонкий голос: он неистово ругал первого попавшего на глаза работника.
Помутилися ее очи ясные, подкосилися ноги резвые, пала она на колени, обняла руками белыми голову своего господина доброго, голову безобразную и противную, и завопила источным голосом: «Ты
встань, пробудись, мой сердечный друг, я люблю тебя как жениха желанного…» И только таковы словеса она вымолвила, как заблестели молоньи со всех сторон, затряслась земля от грома великого, ударила громова стрела каменная в пригорок муравчатый, и упала без памяти молода
дочь купецкая, красавица писаная.
— Ну, Котик, сегодня ты играла как никогда, — сказал Иван Петрович со слезами на глазах, когда его
дочь кончила и
встала. — Умри, Денис, лучше не напишешь.
— Сначала я ее, — продолжала она, — и не рассмотрела хорошенько, когда отдавала им квартиру; но вчера поутру, так, будто гуляя по тротуару, я стала ходить мимо их окон, и вижу: в одной комнате сидит адмиральша, а в другой
дочь, которая, вероятно, только что
встала с постели и стоит недалеко от окна в одной еще рубашечке, совершенно распущенной, — и что это за красота у ней личико и турнюр весь — чудо что такое!
Ольга Николаевна Хвостова не узнала о трагической смерти своего племянника — она в это время лежала на смертном одре. Кончина в ее объятиях любимой, хотя и оскорбившей ее
дочери, окончательно расшатала даже ее железный организм, и она стала хиреть и слабеть и, наконец, слегла в постель, с которой ей не было суждено уже
вставать.
Императрица-мать поняла все несчастье; она не находила ни слов, ни слез, чтобы выразить все, ею испытываемое: она оставалась неподвижною. Великий князь
встал, вошел в алтарь и переговорил потихоньку с духовником императрицы-матери, отцом Криницким, который тотчас же направился медленными шагами к своей августейшей духовной
дочери и сказал, подавая ей крест...
У бедной была своя забота: она поминутно поворачивала голову к Лизе и смотрела на нее в безотчетном страхе, а
встать и уехать и думать уже не смела, пока не подымется
дочь.
Кое-как сделав страшное усилие над собою, я
встал, но уже не был в состоянии поклониться, и выходя, провожаемый взглядами соболезнования матери и
дочери, зацепил за стул, который вовсе не стоял на моей дороге, — но зацепил потому, что все внимание мое было устремлено на то, чтобы не зацепить за ковер, который был под ногами.
Ванскок должна была этому поверить. Но сколько она ни работала над своими нервами, результаты выходили слабые, между тем как одна ее знакомая,
дочь полковника Фигурина, по имени Алина (нынешняя жена Иосафа Висленева), при ней же, играя на фортепиано,
встала, свернула голову попугаю и, выбросив его за окно, снова спокойно села и продолжала доигрывать пьесу.
— Ты меня не ждал? — заговорила она, едва переводя дух. (Она быстро взбежала по лестнице.) — Милый! милый! — Она положила ему обе руки на голову и оглянулась. — Так вот где ты живешь? Я тебя скоро нашла.
Дочь твоего хозяина меня проводила. Мы третьего дня переехали. Я хотела тебе написать, но подумала, лучше я сама пойду. Я к тебе на четверть часа.
Встань, запри дверь.
Ваня Семилетов нашел нам квартиры дешевые, удобные, а кто хотел — и с харчами. Сам он жил у отца Белова, которого и взял портным в театр. Некоторые актеры
встали на квартиры к местным жителям, любителям драматического искусства. В Тамбов приехали Казаковы и Львов-Дитю. Григорий Иванович был у больной
дочери. Его роли перешли к Львову, и он в день открытия играл Городничего в «Ревизоре».
Рубцов
встал и еще раз протянул ей руку. Тася, слушая его, притихла. Да, с этим человеком стыдно считаться. Генеральская
дочь давно умерла в ней.
Встали из-за стола; сын и
дочери поцеловали у отца руку, что хотела было сделать и Софья Николавна, но старик не дал руки, обнял и расцеловал свою невестку.
— Н-да-а… — сказал Маякин, не поднимая низко опущенной головы. — Надо подумать об этом… надобно мне подумать… — Потом, подняв голову, он пристально осмотрел
дочь и жениха и,
встав со стула, сказал угрюмо и грубо: — На минуточку я отойду от вас в кабинетишко к себе…
Вершинин. Мне? (Берет письмо.) От
дочери. (Читает.) Да, конечно… Я, извините, Мария Сергеевна, уйду потихоньку. Чаю не буду пить. (
Встает, взволнованный.) Вечно эти истории…
Как мать — она гордилась красотой
дочери, как женщина — Нунча не могла не завидовать юности; Нина
встала между нею и солнцем, — матери обидно было жить в тени.
—
Встань,
дочь моя, садись и выслушай… Маша повиновалась.
Андрей Иванович порывисто
встал, сунул босые ноги в калоши, накинул пальто и пошел на голос. Зина и кухаркина
дочь Полька сидели в сенях, запрятавшись за старые оконные рамы, держали перед ртами ладони и кричали: «Караул!» Каменные своды подвала гулко отражали крики.
Мать и
дочь поглядели одна на другую и
встали с дивана.
— Но, — продолжала она, медленно отчеканивая каждое слово и
вставая с места, — я мать и не хочу, чтобы моя
дочь стала такой же, как я.
Ирена
встала, оделась, причесалась тщательнее обыкновенного и пошла прямо в лес по той тропинке, где накануне беседовала со своею матерью, и не подозревавшей, какое значение придаст ее словам
дочь и какой они произведут переворот в этом молодом, только что расправляющем крылышки существе.
Он нередко встречал в доме брата Попову с
дочерью, всё такую же красивую, печально спокойную и чужую ему. Она говорила с ним мало и так, как, бывало, он говорил с Ильей, когда думал, что напрасно обидел сына. Она его стесняла. В тихие минуты образ Поповой
вставал пред ним, но не возбуждал ничего, кроме удивления; вот, человек нравится, о нём думаешь, но — нельзя понять, зачем он тебе нужен, и говорить с ним так же невозможно, как с глухонемым.
Вечером, когда она с
дочерью пила чай у себя наверху, Никита
встал в двери с пучком цветов в руке и с улыбкой на желтоватом, некрасивом и невесёлом лице.
Но лучше всех, эффектней всех и всех соблазнительней на этом празднике все-таки была
дочь хозяйки, Берта Ивановна Шульц, и за то ей чаще всех доставался и самый лучший кавалер, Роман Прокофьич Истомин. Как только Роман Прокофьич первый раз ангажировал Берту Ивановну на тур вальса и роскошная немка
встала и положила свою белую, далеко открытую матовую руку на плечо славянского богатыря-молодца, в комнате даже все тихо ахнуло и зашептало...
Он посмотрел в последний раз на свою
дочь,
встал и медленно вышел из комнаты к гостям, которые продолжали пировать в готической столовой замка Гельмст, заранее торжествуя победу над русскими бродягами.
Он посмотрел в последний раз на свою
дочь,
встал и медленно вышел из комнаты к гостям, которые продолжали пировать в готической столовой замка Гельмст, заранее торжествуя победу над русскими бродягами. Не рано ли?
–…Отец обезумел, топает ногами, кричит: «Опозорила родителя, погубила душу!» И только после похорон, как увидал, что вся Казань пришла провожать Лизу и венками гроб осыпали, опамятовался он. «Если, говорит, весь народ за неё
встал, значит, подлец я перед
дочерью!»
Татьяна(кричит). Отец! Неправда! Петр — что же ты? (Является в дверях своей комнаты и, беспомощно протягивая руки, выходит на средину.) Петр, не нужно этого! О боже мой! Терентий Хрисанфович! Скажите им… скажите им… Нил! Поля! Ради бога — уйдите! Уходите! Зачем всё это… (Все бестолково суетятся. Тетерев, скаля зубы, медленно
встает со стула. Бессеменов отступает пред
дочерью. Петр подхватывает сестру под руку и растерянно смотрит вокруг.)
Русаков. Насильно! (
Встает.) Что ж это, отцы мои!.. Увезли девушку насильно! Помогите!
Дочь мою, голубушку мою, последнюю мою радость. Ведь это разбой!.. Побежимте!..
Вихорев. Я вам только одно могу на это сказать, что вы меня делаете несчастным человеком. (
Встает.) Извините, что я вас обеспокоил. У вас, вероятно, есть кто-нибудь на примете, иначе я не могу предположить, чтобы вы, любя свою
дочь и желая ей счастия, отказали мне. И мне кажется, если б вы меня покороче узнали… но таков уж, видно, русский человек — ему только бы поставить на своем; из одного упрямства он не подорожит счастьем
дочери…
Она не поднимала глаз и продолжала то чертить зонтиком, то стирать начерченное. Вдруг раздались проворные детские шаги: Наташа вбежала в беседку. Вера Николаевна выпрямилась,
встала и, к удивлению моему, с какой-то порывистой нежностью обняла свою
дочь… Это не в ее привычках. Потом явился Приимков. Седовласый, но аккуратный младенец Шиммель уехал до света, чтоб не пропустить урока. Мы пошли пить чай.
Но
дочь, не внимая ее упрекам,
встала, отперла двери и впустила Ашик-Кериба: сказав обычное приветствие, он сел и с тайным волнением стал осматриваться: и видит он — на стене висит в пыльном чехле его сладкозвучный сааз.
Она
встала и медленно приближалась к
дочери, с протянутыми руками, видного роста, в корсете под шелковым капотом с треном, в белой кружевной косынке, покрывавшей и голову. На лицо падала тень, и она смотрела моложаво, с чуть заметными морщинами, со слоем желтой пудры; глаза, узкие и близорукие, приобрели привычку мигать и щуриться; на лбу лежали кудерьки напудренных волос; зубы она сохранила и щеголяла ими, а всего больше руками замечательной тонкости и белизны, с дюжиной колец на каждой кисти.
Она пришла в новое волнение,
встала, перешла на другое место, оправила свою кружевную косынку и, когда лакей, доложивший о приезде князя, скрылся за портьерой, шепнула
дочери...
Она
встала, чтобы уходить, и взяла за руку
дочь.
Дочь была белокурая, чрезвычайно белая, бледная, полная, чрезвычайно короткая девушка, с испуганным детским лицом и очень развитыми женскими формами. Отец Сергий остался на лавочке у входа. Когда проходила девушка и остановилась подле него и он благословил ее, он сам ужаснулся на себя, как он осмотрел ее тело. Она прошла, а он чувствовал себя ужаленным. По лицу ее он увидал, что она чувственна и слабоумна. Он
встал и вошел в келью. Она сидела на табурете, дожидаясь его.